| Небо Сергея Вронского |
 |
 |
 |
 Кинооператоры не избалованы ветреной славой. Зато уважаемы профессиональным сообществом! Человек с камерой – теневой главный герой кинематографа. Художник. Их глазами мы видим города и героев, интерьеры и небо. Небо. Ещё в начале 30-х годов Сергей Вронский увлёкся авиацией – моделировал планеры, изучал самолёты. Тогда многие мальчишки мечтали о небе – помните картину А.А. Дейнеки «Будущие лётчики»? Это была страсть, но страсть созидательная. Вронские жили в Ярославле. Местный аэроклуб стал для него вторым домом. До нашего времени сохранилась заметка в газете «Ярославская правда»: «Модель десятилетнего Серёжки Вронского улетела дальше всех». Это – 1932 год! Тогда ещё не было мультфильма «Стрела улетает в сказку»… Офицер-лётчик увлекался фотографией, склонялся к творческой работе. Вместе с другими лётчиками в 1947 году в Крыму он участвовал в работе над грандиозной батальной кинокартиной – «Третий удар» режиссёра Игоря Савченко. «Третий удар» определил судьбу Сергея Вронского. Армейские товарищи благословили его на службу в кино. Фронтовой лётчик поступил во ВГИК. Его учителем был Анатолий Головня, классик и основоположник. Пересмотрите «Потомка Чингисхана» или «Минина и Пожарского» – и вам не нужно будет объяснять, что такое операторское искусство Головни. Многому научился Сергей Вронский и у Сергея Урусевского. К Урусевскому он пришёл ассистентом на фильм «Сорок первый». Вронскому был близок поэтический кинематограф Урусевского, с символическим началом. Кинематограф неба и моря. Молодой мэтр из ассистентов перевёл его во вторые операторы и даже предложил самостоятельно снять сцену. Трудно представить более яркое начало жизни в кинематографе, чем незабываемый «Сорок первый». После «Сорок первого» Сергею Вронскому было суждено долгое путешествие по Китаю. Он был оператором советско-китайского фильма «В едином строю» о строительстве гидроэлектростанции. Фильм выйдет на экраны в 1959-м. Далее началась фильмография Сергея Вронского как главного оператора фильмов. 1963 – «СССР глазами итальянцев». 1963 – «Утренние поезда». 1964 – «Метель». 1965 – «Тридцать три». 1968 – «Братья Карамазовы». 1972 – «Укрощение огня». 1974 – «Мосфильму» – 50». 1975 – «Кафе «Изотоп». 1975 – «Афоня». 1976 – «Табор уходит в небо». 1977 – «Трактир на Пятницкой». 1979 – «Осенний марафон». 1981 – «Белый снег России». 1986 – «Трава зелена». 1988 – «Аэлита, не приставай к мужчинам!». 1990 – «По 206-й». 1990 – «Ха-ха-хазанов». Фильмы Сергея Вронского навсегда врезаются в память. Наша кинематография ХХ века – это, пожалуй, лучшая и наиболее самобытная часть советского культурного наследия. Мы получили кино, достойное читателей и слушателей Пушкина и Толстого, Мусоргского и Чайковского. Сегодня трудно представить, что бывает кино без порнографии, без глянцевой саморекламы, без культа крикливых «звёзд». Кино серьёзное, человечное, прославлявшее труд и милосердие. Вспоминаются любимые кадры, перехватывающие дыхание. Вот в южном пригороде на обочине умирает генеральный конструктор Башкирцев. Гроза! И его старый товарищ, грузный, седой академик, воздел над павшим другом пиджак, защищая от дождя великого человека… Или – по ночному Ленинграду, в спальном районе типовых новостроек, бегут двое – долговязый кучерявый иностранец и безнадёжно отстающий от него нескладный человек в тренировочном костюме. Или – вспомним глаза Ивана Карамазова, спорящего с чёртом. Всё это – Сергей Вронский. И нет ничего странного в том, что он был православным человеком. Всю жизнь он одухотворял кинокартины. Сергей Аркадьевич был режиссёром двух фильмов – «Песочные часы» (1984) и «Под северным сиянием» (1990). В «Песочных часах» он расскажет историю фронтовиков, которые возвращаются в южный городок, где когда-то сражались, любили… Встреча «двадцать лет спустя» может изменить судьбу. Увы, телевидение забыло об этом фильме. Вспомнит ли к юбилею Победы? Добрый друг нашего журнала, приснопа-мятный Савва Васильевич Ямщиков писал про своего товарища – кинооператора Сергея Аркадьевича Вронского: «…Знакомство моё с Серёжей состоялось в далёком 1963 году в заснеженном, ещё не тронутом туристским бумом древнем Суздале. Я приехал в реставрационную командировку и уже у заставы понял, что город живёт снимающимся здесь фильмом «Метель». Ко мне в мастерскую заглянул худенький мальчонка, в котором узнал я героя «Иванова детства» Колю Бурляева. Тарковский уже пригласил меня консультировать картину «Андрей Рублёв», и молодой актёр решил навести со мной творческие мосты. А вечером Коля пригласил в мой номер оператора Вронского, интересующегося древними иконами и работой реставраторов. С тех пор мы шли с Сергеем по жизни вместе, навсегда сохранив память о пушкинской атмосфере суздальских встреч, знаменитом свиридовском вальсе и чудесных кадрах, снятых его волшебной камерой. Хорошее кино сопровождало меня с раннего детства. Невозможно забыть фильмы военных лет, историко-биографические эпопеи и добрые искрящиеся светлым юмором комедии, так повлиявшие на формирование духовного кругозора нашего поколения. И когда сейчас, в мутном потоке американской и отечественной дешёвой киночернухи, выловишь на экране «Сорок первый», «Балладу о солдате», «Летят журавли», «Белого Бима...» или «Офицеров», сразу чувствуешь, что бессильны швыдковско-сеславинские ведомства, с помощью государственных денег заставляющие нас забыть великую культуру прошлого. И напрасно пытаются доморощенные либералы втюрить в наше сознание фальшь аксёновских саг и рыбаковского вранья о детях советского Арбата или выдать за образчики таланта скучнейшие сентенции разомлевших от собственного величия германов, сокуровых и учителей. Сергей Вронский после нашей суздальской встречи всерьёз увлёкся старой русской иконой и основательно изучил её историю. Особенно пригодились ему эти знания во время работы с режиссёром Пырьевым над «Братьями Карамазовыми». Этот фильм состоялся во многом и благодаря творческому в нём участию Вронского. Его рассказы о пырьевских поисках, об их взаимодействии, а иногда и горячих спорах и по сей день помнятся мне. А когда Серёжа взял меня на погребение Святейшего Патриарха Алексия (Симанского) в Троице-Сергиеву лавру, я убедился, что ему знаком здесь каждый уголок, запечатлённый камерой, снимавшей «Карамазовых». Однажды Сергей позвонил мне более чем обычно взволнованный, радостный и попросил срочно к нему приехать. Оказывается, во время съёмок под Ростовом Великим фильма «Тридцать три» к нему подошёл местный старик, откуда-то прознавший об увлечении оператора иконами, и подарил два большемерных образа. Вид одной иконы сразу заставил меня испытать профессиональное волнение, появляющееся при встрече с подлинной редкостью. Предположения мои оказались не напрасными, и после реставрации забытый шедевр XV–XVI веков «Рождество Богородицы» побывал на многих выставках, украсив специальные альбомы и каталоги. Второй же образ «Николы в житии» (XVII–XVIII вв.) передан семьёй Вронских в Троице-Голенищевский храм. Отцовская любовь к иконе перешла к сыну Алёше, с детства увлекавшемуся изобразительным искусством. По моему совету родители направили его на многолетнее обучение в иконописное село Холуй, и с тех пор я с радостью наблюдаю за постоянным совершенствованием своего «крестника» – истинного подвижника и одного из лучших современных иконописцев. Сергей Вронский был не только первоклассным профессионалом, беззаветно преданным своему ремеслу, но и удивительной широты и обаяния человеком. Совсем молодым человеком, хлебнув будней суровой лётчицкой службы, нередко произносил он ставшую привычной в его устах фразу: «Когда мы бомбили Плоешти…», свидетельствующую о его памяти и благодарности к своим фронтовым друзьям, защитившим мир от нацизма. Поэтому с особым энтузиазмом откликнулся он на предложение снимать фильм о творцах космической и военной промышленности «Укрощение огня». Счастлив и я, что смог помочь своему другу в этой работе. Однажды он пожаловался, что никак не могут найти актёра на роль Первого космонавта, ибо все профессионалы слишком узнаваемы и на Гагарина не похожи. В течение часа выиграл я у Серёжи серьёзное пари, пригласив в мастерскую своего арбатско-пречистенского друга-художника Лавра Лындина. Он тогда как две капли воды повторял образ космического первопроходца. Во время съёмок все, начиная от творческого коллектива и кончая высшими командными чинами, восхищались весёлым и никогда не унывающим Лаврушкой – «гордостью человечества». И сейчас мы с Лавром и с коллегой Сергея Вронского – выдающимся оператором Вадимом Юсовым – вспоминаем человека, радость общения с которым была в нашей жизни и сохранилась в благодарной памяти». Пришла 65-я годовщина Великой Победы. Пятнадцать лет назад Сергей Аркадьевич Вронский написал небольшое эссе, этюд о своём фронтовом прошлом. Две страницы машинописного текста, в которых – не только память о войне, но и боль за помутнение 90-х годов. Это напутствие выдающегося художника, православного человека. Напутствие для нас. Сергей Аркадьевич Вронский (3.09. 1923 – 21. 06. 2003)
Воспоминания фронтовика Я часто вижу этот сон. В чёрном небе летят стрелы трассирующих пуль. Наш самолёт Ли-2 трясёт, как в судорогах. Мотор ревёт. Над нами – три коршуна, три «мессершмитта». «Стреляй! Стреляй же!..» Один из «мессеров» задымился, клюнул вниз и где-то на земле взорвался. Два других пролетели над нами, осыпая градом пуль. Наш самолёт вошёл в пике. Моторы сдохли, замолчали. Ужасный свист, как пытка, как тиски, сжал душу. – Всё! Конец! Мама, прости… Раздался страшный скрежет. Я просыпаюсь. Сердце бьётся, стучит в висках. Сквозь слёзы я вижу мерцающий огонёк свечи. Слышу голоса: – С добрым утром! – Тише! – сестрица Таня подошла к соседней койке. – Ну как вы, Иван Петрович? – Худо, во сне то рыбу чищу, то кулаком возьмусь за тесто, месить… Просыпаюсь – а руки-то нет. Что делать буду? – Успокойтесь, это рефлекс. Потом привыкнете, всё будет хорошо. Ведь живы! – Таня! – позвал Коля, наш радист, – Серёга всю ночь метался, стонал. Прочти ему смешной стишок, авось и полегчает. Она подошла ко мне, наклонилась, с участием спросила: – Больно было? Я молчал, кружилась голова. Я её как бы не видел, только ощущал. Бинтом она отёрла мне слёзы, и я наконец увидел её глаза, как изумруды. Их мягкий блеск согрел меня, и я заговорил: – Во сне я видел, как командир мой свои кишки запихивал в рану. Подполз к нему, а он не дышит. – Он был вашим другом? – спросила Таня. – Да, нет. Душевный человек. Вчера в бою, на сопке второй раз повстречались; но выживет ли он? Я снова как бы провалился в прошлое, вспоминая, как мы попали в катастрофу. Мы с радистом Колей спали, накрывшись с головой моторными чехлами. Я проснулся от сильного удара о фюзеляж. Корчась от боли, выбрался наружу. – О, Боже! А где же хвост? Коля, тоже потрясённый, стоял рядом. Пилотская кабина разлетелась. Весь в крови, на снегу лежал наш командир. Второй пилот, пристёгнутый ремнями, держал штурвал. Кресло покосилось, мы еле вытащили из него пилота. Шаги вернули меня в палатку. Танюша пробежала с охапкой грязного белья. Метнула быстрый взгляд, и затеплилось в душе. О как хотелось её обнять. Но боль в обмороженных руках охладила мой пыл. Через месяц, перед выпиской из госпиталя, мы гуляли. Был сильный снегопад. Мы укрылись у валуна под елью. Таня читала мне стихи. Жизнь казалась ей прекрасной и бесконечной, даже невзирая на войну. Мы не могли знать, что через несколько месяцев её не станет… В 1964 году киногруппа приехала на Карельский перешеек, где я лежал в госпитале в декабре 42-го, снимать зимнюю натуру для картины «Метель». Я отыскал и лесопилку, где помещался госпиталь, и валун, и ель. Здесь со мною смерть играла. Здесь видел я и начало, и свой конец, и порох, и свинец, и фугас, и самолёт бесхвостый. И Танюшу. Жив был валун, где мы сидели, не чувствуя мороза и судьбы. Я знаю, что чистая душа её шлёт мне добро и веру оттуда, сверху… Я часто спрашиваю себя: нужно ли разоблачать всё то, что пожилым давно известно, а молодёжи «до лампы». Есть другая крайность. Находятся люди, которые пытаются обелить Бандеру, Власова, предателей, убийц. Кажется, Даллес когда-то высказал мысль, что разрушить Великую Россию можно не оружием, а растлением сознания, умов. Вот как обернулось теперь громкое понятие – «новое мышление». Для некоторых оно стало синонимом вседозволенности, неуважения закона, отрицанием и разрушением авторитета. Горбачёв развенчал имидж Брежнева, Ельцин – Горбачёва… Продолжение следует. Люди потеряли веру в своих лидеров. Диктат сильного – это страшно. Амбиция власти – ещё страшнее. А за этой амбицией – равнодушие, безразличие к человеку. И вот постепенно меняется сознание людей. Раньше нас считали самой читающей страной в мире. А что сейчас читает молодёжь, смотрит по телевизору? Кто её кумиры? Любитель бабочек Мавроди – депутат Думы? Как легко сейчас соблазнить людей «бриллиантовой» «Чарой», «Тибетом». Что стало со страной? По всей земле – стрельба. Что стоит жизнь сейчас? Дешевле, чем в 41-м. Где заповеди: «Не укради!», «Не убий!»? Страна больна. Болит и моя душа. Не за свою судьбу. За людей. 1995 г.» Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ |